Писатели о Крыме

Дата публикации 13.09.2020

«А груды валунов и глыбы голых скал
В размытых впадинах загадочны и хмуры.
В крылатых сумерках — намеки и фигуры…
Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал,
Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам.
Чей согнутый хребет порос как шерстью чобром?
Кто этих мест жилец: чудовище? титан?
Здесь душно в тесноте… А там простор, свобода,
Там дышит тяжело усталый Океан
И веет запахом гниющих трав и йода.»
(Максимилиан Волошин)


Больные любопытством путешественники отправляются удивляться живописной природе Южного берега. Даже дамы, невзирая, что должны 250 верст ехать верхом и подвергаться необыкновенным для них беспокойствам и опасностям, предпринимают сей трудный путь – конечно, плачут, раскаиваются в продолжении оного, но по окончании с восторгом рассказывают о чудесах, ими виденных.
В. Броневский. Обозрение Южного берега Тавриды в 1815 году.



Перед рассветом я заснул, между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли, плоские кровли хижин… издали казались ульями, прилепленными к горам, тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними, справа огромный Аю-Даг… И кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный…
В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом… Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря – и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество.
А.С. Пушкин, лето 1820 года.



Часть Крыма между горами и морем представляет одну из прекраснейших местностей в мире. Небо так же чисто и климат так же мягок, как в Италии, но зелень красивее…
Польский поэт Адам Мицкевич, 1825 год.



Чудесно всю жизнь прокататься на четырех колесах; кровь волнуется, высокие мысли бродят и мчат далеко за обыкновенные пределы пошлых опытов, воображение свежо, какой-то бурный огонь в душе пылает и не гаснет.
В Алупке обедаю, сижу под кровлею, которая с одной стороны опирается на стену, а с другой – на камень, пол выходит на плоскую кровлю другого хозяина.
Ну вот, почти три месяца я провел в Тавриде… Еще игра судьбы нестерпимая: весь век желаю где-нибудь найти уголок для уединения и нет его для меня нигде.
А.С. Грибоедов, лето 1825 года.



Море и здешняя природа меня покоряют и умиляют. Выезжаю теперь каждый день – чаще всего в Ореанду – это лучшее, что здесь пока видел.
Николай Алексеевич Некрасов (1876 год, в Крыму Некрасов лечится под наблюдением выдающегося русского врача С.П. Боткина).



Моя ялтинская дача вышла очень удобной. Уютно, тепло и вид хороший. Сад будет необыкновенный. Сажал я сам, собственноручно.
Антон Павлович Чехов, 1899 год.



Следует упомянуть о крымских фруктах (яблоки, груши и т.п.), которые стяжали себе заслуженную славу красотой, тонким вкусом и ароматом. Они богаты витаминами и органическими плодовыми кислотами, способствующими пищеварению, а стало быть, и питанию организма.
Путеводитель по Крыму. Симферополь, Крымиздат, 1956.



В день отъезда Севастополь снова предстал передо мной величественным, простым, полным сознания своей доблести и красоты, предстал русским Акрополем – одним из лучших городов на нашей земле.
Константин Георгиевич Паустовский. Акрополь Таврический.



Море в Коктебеле. Необычное. Ни ресторанных декораций ялтинской набережной, ни carte-postal’ьных скал Гурзуфа, ни алупкинского львиного уюта. Там по берегу – бутафорские нимфы князя Юсупова, беломраморные графские лестницы, здесь камни, скалы и рыбачьи лодки. Вместо простодушного татарского занавеса Алушты, расшитого трафаретными кипарисами, — лысые головы гор да изредка низкорослый кустарник с двумя-тремя сухими графическими деревьями. В Ялте тесное море. Такое тесное, что даже есть ванны с пресной и морской водой. В Ореанде и Дюльбере море как нарядная женщина. Море в Коктебеле простое и древнее, как Гомер.
Иннокентий Басалаев, Коктебель,1929 год.



Василий ТУМАНСКИЙ ЭЛЕГИЯ

На скалы, на холмы глядеть без нагляденья;
Под каждым деревом искать успокоенья;
Питать бездействием задумчивость свою;
Подслушивать в горах журчащую струю
Иль звонкое о брег плесканье океана;
Под зыбкой пеленой вечернего тумана
Взирать на облака, разбросаны кругом
В узорах и в цветах и в блеске золотом, —
Вот жизнь моя в стране, где кипарисны сени,
Средь лавров возрастя, приманивают к лени,
Где хижины татар венчает виноград,
Где роща каждая есть благовонный сад.


1824 Алупка

Василий КАПНИСТ

Из стихотворения «ДРУГУ СЕРДЦА»

…Но ежели свирепством рока
Удела милого лишусь,
На тучный брег Солдайска тока,
В Тавриду древню преселюсь,
Где овцы, пеленой обвиты,
Красу сребристых нежат рун;
Отколь в кумирах знаменитый
Владимиром сражен Перун.

Земли тот уголок счастливый
Всех боле мест манит мой взор:
Средь леса зреют там оливы,
Мед каплет из ущелья гор.
Там долго ветр весенний веет,
Гнетет недолго зимний хлад;
В долинах, как янтарь, желтеет
Токайский сладкий виноград.


<начало 1800-х>

Константин БАТЮШКОВ

ТАВРИДА

Друг милый, ангел мой! сокроемся туда,
Где волны кроткие Тавриду омывают
И Фебовы лучи с любовью озаряют
Им древней Греции священные места.

Мы там, отверженные роком,
Равны несчастием, любовию равны,
Под небом сладостным полуденной страны
Забудем слезы лить о жребии жестоком;
Забудем имена Фортуны и честен.
В прохладе ясеней, шумящих над лугами,
Где кони дикие стремятся табунами
На шум студеных струй, кипящих под землей,
Где путник с радостью от зноя отдыхает
Под говором древес, пустынных птиц и вод, —
Там, там нас хижина простая ожидает,
Домашний ключ, цветы и сельский огород.
Последние дары Фортуны благосклонной,
Вас пламенны сердца приветствуют стократ!
Вы краше для любви и мраморных палат

Пальмиры Севера огромной!
Весна ли красная блистает средь полей,
Иль лето знойное палит иссохши злаки.

Иль, урну хладную вращая, Водолей
Валит шумящий дождь, седой туман и мраки,—
О, радость! ты со мной встречаешь солнца свет
И, ложе счастия с денницей покидая,
Румяна и свежа, как роза полевая,
Со мною делишь труд, заботы и обед.
Со мной в час вечера, под кровом тихой ночи
Со мной, всегда со мной; твои прелестны очи
Я вижу, голос твой я слышу, и рука
В твоей покоится всечасно.
Я с жаждою ловлю дыханье сладострастно
Румяных уст, и если хоть слегка
Летающий Зефир власы твои развеет
И взору обнажит снегам подобну грудь,

Твой друг — не смеет и вздохнуть:
Потупя взор стоит, дивится и немеет.


1815

Петр ВЯЗЕМСКИЙ

Из цикла КРЫМСКИЕ ФОТОГРАФИИ 1867 ГОДА

МОРЕ

Опять я слышу этот шум,
Который сладостно тревожил
Покой моих ленивых дум,
С которым я так много прожил

Бессонных, памятных ночей,
И слушал я, как плачет море,
Чтоб словно выплакать все горе
Из глубины груди своей.

Не выразит язык земной
Твоих рыдающих созвучий,
Когда, о море, в тьме ночной
Раздастся голос твой могучий!

Кругом все тихо! Ветр уснул
На возвышеньях Аю-Дага;
Ни человеческого шага,
Ни слов людских не слышен гул.

Дневной свой подвиг соверша,
Земля почила после боя;
Но бурная твоя душа
Одна не ведает покоя.

Тревожась внутренней тоской,
Томясь неведомым недугом,
Как пораженное испугом,
Вдруг вздрогнув, ты подъемлешь вой.

Таинствен мрак в ночной глуши,
Но посреди ее молчанья
Еще таинственней души
Твоей, о море, прорицанья!

Ты что-то хочешь рассказать
Про таинства природы вечной
И нам волною скоротечной
Глубокий смысл их передать.

Мы внемлем чудный твой рассказ,
Но разуметь его не можем;
С тебя мы не спускаем глаз
И над твоим тревожным ложем

Стоим, вперяя жадный слух, -
И чуем мы, благоговея,
Как мимо нас, незримо вея,
Несется бездны бурный дух!..

***

Вдоль горы, поросшей лесом,
Есть уютный уголок:
Он под ветвяным навесом
Тих и свеж, и одинок;

Приютившийся к ущелью,
Миловидный Кореиз
Здесь над морем колыбелью
Под скалой крутой повис.

И с любовью, с нежной лаской
Ночь, как матерь, в тихий час
Сладкой песней, чудной сказкой
Убаюкивает нас.

Сквозь глубокое молчанье,
Под деревьями, в тени
Слышны ропот и журчанье;
С плеском падают струи.

Этот говор, этот лепет
В вечно-льющихся струях
Возбуждает в сердце трепет
И тоску о прошлых днях.

Улыбалась здесь красиво
Ненаглядная звезда,
К нам слетевшая на диво
Из лазурного гнезда.

Гостья в блеске скоротечном
Ныне скрылася от нас,
Но в святилище сердечном
Милый образ не угас.

АЮ-ДАГ

Там, где извилины дороги
Снуют свою вкруг моря сеть,
Вот страшно выполз из берлоги
Громадной тучности медведь.

Глядит налево и направо,
И вдаль он смотрит свысока,
И подпирает величаво
Хребтом косматым облака.

В своем спокойствии медвежьем
Улегся плотно исполин,
Любуясь и родным прибрежьем,
И роскошью его картин.

Порой — угрюмый он и мрачный,
Порой его прелестен вид,
Когда, с закатом дня, прозрачной
Вечерней дымкой он обвит.

Порой на солнце в неге дремлет
И греет жирные бока;
Он и не чует, и не внемлет,
Как носятся над ним века.

Вотще кругом ревет и рдест
Гроза иль смертоносный бой,
Все неподвижно, — не стареет
Он допотопной красотой.

Наш зверь оброс зеленой шерстью!..
Когда же зной его печет,
Спустившись к свежему отверстью,
Он голубое море пьет.

Сын солнца южного! На взморье
Тебе живется здесь легко,
Не то что в нашем зимогорьс,
Там, в снежной ночи, далеко,

Где мишка, брат твой, терпит холод,
Весь день во весь зевает рот,
И, чтоб развлечь тоску и голод,
Он лапу медленно сосет.

И я, сын северных метелей,
Сын непогод и бурных вьюг,
Пришлец, не ведавший доселе,
Как чуден твой роскошный юг,

Любуясь, где мы ни проедем,
Тем, что дарит нам каждый шаг,
Я сам бы рад зажить медведем,
Как ты, счастливец Аю-Даг!

***

Слуху милые названья,
Зренью милые места!
Светлой цепью обаянья
К нам прикована мечта.

Вот Ливадия, Массандра!
Благозвучные слова!
С древних берегов Меандра
Их навеяла молва.

Гаспра тихая! Красиво
Расцветающий Мисхор!
Орианда, горделиво
Поражающая взор!

Живописного узора
Светлый, свежий лоскуток —
Кореиз, звездой с Босфора
Озаренный уголок!

Солнце, тень, благоуханье,
Гор Таврических краса,
В немерцающем сиянье
Голубые небеса!

Моря блеск и тишь, и трепет!
И средь тьмы и тишины
Вдоль прибрежья плач и лепет
Ночью плещущей волны!

Поэтической Эллады
Отголоски и залог
Мира, отдыха, услады,
Пристань, чуждая тревог!

Здесь, не знаяся с ненастьем,
Жизнь так чудно хороша,
Здесь целебным, чистым счастьем
Упивается душа.

С нашим чувством здесь созвучней
Гор, долин, лесов привет,
Нам их таинства сподручней,
Словно таинства в них нет.

Здесь нам родственным наречьем
Говорит и моря шум;
С детским здесь простосердечьем
Умиляется наш ум.

И с природою согласно
Свежесть в мыслях и мечтах,
Здесь и на сердце так ясно,
Как в прозрачных небесах.


1867

Владимир БЕНЕДИКТОВ

***

Прости, волшебный край, прости!
На кратком жизненном пути
Едва ль тебя я снова встречу,
Да и зачем? Я не замечу
Того, что ныне видел – да!
Ты будешь цвесть, ты вечно молод,
А мне – вторично не цвести.
Тогда в тебя я внес бы холод.
Прости, волшебный край, прости!


1839

Афанасий ФЕТ

СЕВАСТОПОЛЬСКОЕ БРАТСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Какой тут дышит мир! Какая славы тризна
Средь кипарисов, мирт и каменных гробов!
Рукою набожной сложила здесь отчизна
Священный прах своих сынов.

Они и под землей отвагой прежней дышат…
Боюсь, мои стопы покой их возмутят,
И мнится, все они шаги живого слышат,
Но лишь молитвенно молчат.

Счастливцы! Высшею пылали вы любовью:
Тут что ни мавзолей, ни надпись — все боец,
И рядом улеглись, своей залиты кровью,
И дед со внуком, и отец.

Из каменных гробов их голос вечно слышен,
Им внуков поучать навеки суждено,
Их слава так чиста, их жребий так возвышен,
Что им завидовать грешно…


4 июня 1887

Михаил Розенгейм

ЧЁРНОЕ МОРЕ

Зубчатый Ай-Петри синеет во мгле.
Один я стою на прибрежной скале.
Далеко, широко, в раздольном просторе,
Лежишь предо мною ты, Черное море!

Как полог лазурный, навис над тобой
Безбрежного неба покров голубой.
Облитое солнцем, как зеркало, гладко,
Ты, кажется, дремлешь так тихо, так сладко.

Стою и любуюсь лазурью твоей! —
За что же ты черным слывешь у людей?..
Нет, грозное имя ты носишь напрасно,
Черно ты в день черный, в день ясный ты ясно.

Ты бурно, ты страшно тогда лишь, когда
Борьбы с ураганом прядет череда;
Когда, весь одетый в громовые тучи,
Он дерзко нарушит покой твой могучий…


Константин СЛУЧЕВСКИЙ

ХАНСКИЕ ЖЕНЫ

(Крым)

У старой мечети гробницы стоят, —
Что сестры родные, столпились;
Туг ханские жены рядами лежат
И сном непробудным забылись…

И, кажется, точно ревнивая мать,
Над ними природа хлопочет, —
Какую-то думу с них хочет согнать,
Прощенья от них себе хочет.

Растит кипарисы — их сон сторожит,
Плющом, что плащом, одевает,
Велит соловьям здесь на родине быть,
Медвяной росой окропляет.

И времени много с тех пор протекло,
Как ханское царство распалось!
И, кажется, все бы забыться могло,
Все… если бы все забывалось!..

Их хитростью брали, их силой влекли,
Их стражам гаремов вручали
И тешить властителей ханской земли,
Ласкать, не любя, заставляли…

И помнят могилы!.. Задумчив их вид..
Великая месть не простится!
Разрушила ханство, остатки крушит
И спящим покойницам снится!


Арсений ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ

Из цикла
«КРЫМСКИЙ АЛЬБОМ»

В ГУРЗУФЕ

Посвящается памяти Пушкина

Он был когда-то здесь; на склоне этих гор
Стоял он в царственном раздумьи; это море
Влекло его мечты в неведомый простор
И отражалося в подъятом к солнцу взоре.

На этом берегу, в соседстве диких скал,
Беглец толпы людской, лишь волн внимая шуму,
Свою великую в тиши он думал думу
И песни вольные в мечтаньях создавал.

Те песни разнеслись но свету, и доныне
В сердцах избранников они звучат… а он,
Певец земли родной, погиб, людской гордыней,
Отравой клеветы и завистью сражен.

В холодном сумраке безвременной могилы
На дальнем севере, под снежной пеленой,
Лежит он — и доднесь презренные зоилы
Святыню имени его сквернят хулой.

Но сердцу верится, что в царстве вечной ночи
Певцу не внятен шум житейской суеты;
Что, сквозь могильный сон, души бессмертной очи
Доступны лишь лучам бессмертной красоты;

Что, может быть, сюда, на этот склон оврага,
Где верные ему платан и кипарис
Под небом голубым и солнцем разрослись,
Где дремлют старые утесы Аю-дага, —

Певца святая тень приносится порой
Вдали земных сует, страстей, обид и горя,
Как некогда, смотреть в простор безбрежный моря,
С волнами говорить и слушать их прибой.


<1894>

ТАМ И ЗДЕСЬ

Корить Ривьерой не дерзай
Наш берег Крыма благодатный,
Прогресса замысел развратный
С твореньем Божьим не равняй!

Там европейский пышный глянец
В курзалах, виллах и садах;
А здесь на девственных горах
Востока знойного румянец.

Там паровоза свист и гром,
Рулетки стук, бряцанье злата;
А здесь природа мирным сном
И чистой негою объята.

О, предпочту ль красе простой
Приманки лжи и лицемерья —
Нарядной дамы шлейф и перья —
Чадре татарки молодой.

Коктебель
Как в раковине малой-Океана
Великое дыхание гудит,
Как плоть ее мерцает и горит
Отливами и серебром тумана,
А выгибы ее повторены
В движении и завитке волны,-
Так вся душа моя в твоих заливах,
О,Киммерии темная страна,
Заключена и преображена.

С тех пор как отроком у молчаливых
Торжественно-пустынных берегов
Очнулся я-душа моя разъялась,
И мысль росла,лепилась и валялась,
По складках гор,по выгибам холмов,
Огонь древних недр и дождевая влага
Двойным резцом ваяли облик твой,-
И сих холмов однообразный строй,
И напряжонный пафос Карадага,
Сосредоточеность и теснота
Зубчатах скал,а рядом широта
Степных равнин и мреющие дали
Стиху-разбег,а мысли-меру дали.
Моей мечтой с тех пор напоены
Предгорий героические сны
И Коктебеля каменная грива;
Его полынь хмельна моей тоской,
Мой стих поет в волнах его прилива,
И на скале, замкнувшей зыбь  залива,
Судьбой и ветрами изваян профипь мой.

Волошин

Поделиться